***

Ну что, Рудольф, мой красноносый друг,
не весел, шарик клоунский повесил.
И снега мало, и кругом недуг,
а ты тащись по городам и весям.
Выносят елки все, кому не лень,
игрушки вновь ушли на антресоли.
Так вот какой ты, северный олень,
возьми же с рукавиц немного соли.

Полуживой, веревкой гужевой
повязан полуночный друже мой,
со мной, седой, единым миром мазан.

И ангелы умолкнут. Белым днём
мы отдохнем, согреемся, поймём...
Пусть небо сбросит колкие алмазы.

***

Вот вы, какой парус?

Я - ничуть не мятежный.

Одиночество разве мятеж?

Да, мачта гнется, бывшее дерево,

но отнюдь не часть леса.

Не призову к топору

ни народы, ни страны,

бывшее дерево помнит 

о страшных последствиях топора.

Парус, порвали парус,

что имел в виду этот автор?

Уж явно не топор - покаяние.

Я парус, разорванный в клочья раскаяньем,

как  голубой туман моря,

как  сиреневый железнодорожный.

Клочья раскаянья, одиночество,

но не мятеж. Не звать к топору

народы и страны, да и давно не видел

я народов и стран. Плыви мимо кит

к не спасенной Ниневии.


***

а может, действительно, просто ей выключат свет,

детской строптивой душе

оставят в кроватке, в кромешной тьме,

пока в соседней комнате гуляют гости.

почему нельзя вылезти, прошлёпать к ним

босичком, бодрячком... разве ножек нет?

их просто не видно. по той же  причине

отпадают пальчиковые игры,

где мизинец всегда огребает за деся-

терых 

осталось рассказать себе сказку 

без смысла, но с каким-нибудь вкусным словом,

"жердь", например. правда же сочно?

и с непременно счастливым концом, а после

пересказать себе читаную историю

о первобытном мальчике креке,

утерявшем огонь. он покинул за это племя.

вот подсунут же взрослые

грустную книжку ребенку- ни конца, ни начала...

***

Хороша жизнь в шатре. Вечерами звенит соловей,
тают горы, синея...
Исаак Авраамович любит своих сыновей -
одного чуть сильнее.

Тот бесстрашен и ловок, не ласковый мамин сынок,
смотрит прямо и в оба.
И к обеду шмат мяса, пускающий розовый сок,
усладил старцу нёбо.

Неделима любовь, говоришь, как же "где же твой брат?"
Есть и мера, и сила.
А возлюбленный ласке отеческой так ли уж рад,
от чего защитила?

Почему же так больно другому, что эхом в веках
отдаётся, грохочет?
Ревность пуще любви, говоришь, и древнее, чем страх,
непрогляднее ночи.

Нелюбовь и вину, как камчу, принимая спиной,
он, прибегший к обману,
недостойнейший сын, убирайся, иди в край иной,
дальний путь - каравану.

О, полуденный зной, поднимается вновь суховей,
боль прошла, жизнь за нею.
Вот уж Яков Исакович любит своих сыновей;
одного чуть сильнее.

***

печаль в дождливо-лиственном плаще
пора раздолья всем духам-туманам
чем дышит небо
дышит ли вообще
над кладбищем казалось бездыханным
табличка в дециметрах пять на семь
мои непоправимые зажимы
я говорю прости я к вам ко всем
не все могилы нынче достижимы
мы стали ближе и на том стою
клочке где окликают птицы звонче
дрожащий цветик взгляда на краю
название из детства - граммофончик
другого вроде не было и нет
дырява память что ты с ней не делай

всегда немного жалко белый свет
а вдруг он за чертой не просто белый

малоприличный сонет

такие мягкие сегодня облака,
что хочется, как на диван - залезть, попрыгать,
потом на них же отлежать бока.

я стану вновь застенчивой задрыгой,
да, так себе словцо, исправлю что ж...
нет, так оставлю - будет от "задрыхнуть"-

ведь всё иное поневоле ложь,
небесный слой, приближенный и рыхлый,
рехнуться можно: там ли тучи-вихри?
и как ни лезь в зенит - не обойдёшь.

мечтательность дана нам как покой
и воля - вот, куда ни плюнь, цитаты.
и грёзка, что не вовремя, некстати,
на кой, как говорится, ни-на-кой.

Мариамна

Ненавидящий хасмонеев,
он убьёт тебя, Мариамна.
Так уж водится у тиранов,
что их ненависть побеждает
и сомнения их, и чувство,
когда кожа тобой убитой
льнёт, как будто живое тело,
можно рядом быть до рассвета,
можно даже владеть, как звери
мертвечиной.
Узнай, царица,
всю пустынную страсть Эдома,
и, пока не свершится казнь, будь
самой горькой его отравой
самой жесткой его преградой.
Через вечность кто-то напишет
Ирод пьёт, мол, а бабы прячут...
Ты не баба и ты не прячешь
сыновей.
Идёшь к эшафоту,
не позоря их, не сгибаясь.
Каждый вечер приходит пьяный,
лижет кожу и всё-то горько,
как её ни умащивай медом

(no subject)

***
на юру печальных лет
память нам сплетает кокон
из земных примет-волокон
дом-балконы вечер-свет
круглый двор как шапито
хлеб черствеющий вчерашний
в коконе не будет страшно
в нём живёт великий кто
кто сидит поверх двора
тихо примус починяет
никому не причиняет
неуклюжего добра

(no subject)

восточный баламут не юзал колесницы
он в тридцать три пошёл а к подвигу был стар
плуг змЕю и хомут а после пусть ярится
сминая ровный дол в холмы и рваный яр
волненье здешних глин из пасти змея обжиг
но вскоре он издох не выдержав ярма
мой внутренний пингвин точнее пИнгвин вот же
не так уж мир и плох нарядны терема
вот площадь для менял а нищим нет надела
для храмов горок треть ложбинка для тюрьмы
никто не отменял привычку прятать тело
нутро отваром греть и бздеть холодной тьмы
во тьме закона нет и точно не до жиру
лишь звёздам тихо млеть и не сплетать венца
где летом маков цвет очерчивает жилу
остывшего в земле нетленного свинца

***

От творчества нынче откосим мы -
пройдём по песчаной косе.
И надо бы что-то об осени,
поскольку решительно все
прилипли к дождям, что листаются,
к ветрам, что вертаются в строй...
Как бодро цыплята считаются
в шеренге на первый-второй.
Как странно, гуляя по вересню
с его трескотнёй и теплом,
как будто цветущему вереску,
баллады читать о былом:
О пиктах, о меде, о пОжитом,
и чтобы не бросило в дрожь,
в макабр октябрьский,- что же ты-
в аллею меня не зовёшь.